Письма Дмитрия Веневитинова (1824–1826)

Поэт Дмитрий Владимирович Веневитинов (1805–1827) оставил письма к родным, написанные по большей части по-французски. В восьми из них названы московские Доррер: господин и госпожа Доррер, «господин Доррер-отец», «господин Доррер-сын», мадемуазель Софи и «Софи Доррер». Эти письма показывают реальную жизнь тогдашней аристократии. Места о Доррерах выделены жирным; см. также главу В России.

Первые пять писем написаны в 1824 году сестре Софье, оставшейся в Москве, из родового имения Новоживотинное на Дону, под Воронежем. Остальные три — из ноября 1826 года, когда он уехал в Петербург, только что поступив на службу в Министерство иностранных дел.

Текст: автографы хранятся в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) в Санкт-Петербурге, ф. 415; опубликованы в книге: Д. В. Веневитинов. Стихотворения. Проза. М.: Наука, 1980, письма № 2, 3, 4, 6, 8, 23, 24 и 26 (электронная версия). Французский подлинник — на французской странице; перевод здесь сделан для сайта. Даты в квадратных скобках — по изданию; места, написанные по-русски, приведены по подлиннику и отмечены.

1. Сестре Софье, [Новоживотинное, середина августа 1824]

Милая Софи.

С чего же мне начать письмо? Вести ли вас по большой дороге или одним прыжком перенести прямо в деревню? Второе было бы, бесспорно, удобнее, особенно для меня, ведь я уже однажды проделал этот путь; но такой маленькой любопытнице, как вы, этого, пожалуй, будет мало, и потому я поворачиваю назад, и мы проедем дорогу вместе. Представьте себе в маленькой и довольно тесной (как я потом убедился) коляске три фигуры, которые вы, думаю, знаете достаточно, чтобы мне не нужно было их описывать. Представьте, что все трое сидят боком, как на обеде у Буало, слегка повернувшись вправо, — и вы получите точное понятие об экипаже и о милой группе, которую составляли в нём путешественники. Впрочем, изобретательность свою мы в Москве не забыли и вскоре придумали садиться вдвоём сзади, а третьего сажать дозорным на переднее место; так мы спали по очереди, и очень удобно. Теперь надо рассказать, что делал я сам, когда приходил мой черёд сидеть впереди, — что делали остальные, пока я крепко спал, мне неизвестно. Я пробовал читать, но это было невозможно: со мной было лишь маленькое греческое Евангелие, и в нём я разобрал всего несколько строк — так мелок был шрифт и так сильно трясло. Тогда я решил, что смогу писать стихи; но соловей поёт лишь в тени рощ, а я сидел под самым палящим солнцем; к тому же толчки нашей коляски ничуть не походили на то мягкое покачивание, какое испытываешь, сидя на спине Пегаса. И я стал напевать песни Геништы и хор из «Фрейшюца». Я дошёл до самого красивого места, как вдруг наш ямщик, вдохновлённый, должно быть, моим мелодичным голосом и всей выразительностью моего пения, во всё горло затянул самую диковинную песню. Стыд уступить заставил меня петь громче; я боролся с этим Орфеем нового рода, но, несмотря на все старания, пришлось мне сдаться: глотка у плута была куда крепче моей. После этого мне ничего не оставалось, кроме как считать вёрсты. Так проходили дни. Ночью было иначе. При луне, светившей нам всю дорогу, мысли мои были свободнее, мне легче было перенестись к вам, беседовать с вами и слышать вас. Я забывался до того, что кричал «Стой!», а когда останавливались, мне становилось совестно: мне привиделись дети, игравшие на дороге, которых мы вот-вот задавим, а там не было ни детей, ни вообще кого-либо — я грезил наяву. Вы легко можете себе представить, что в такой поездке меняется лишь сцена, но никогда не меняется действие. Всё время — отъезд и приезд. Не думайте, однако, что всё это делается в одну минуту. Между приездом и отъездом есть промежуток, часто полный дорожных неприятностей. Слава Богу, на этот раз их было немного... Но пора наконец распрячь наших запыхавшихся коней. Приезжаем в деревню. Туда и стремилось всё наше путешествие, а добрались мы до неё лишь к концу моего листка. Дело простое. Саму дорогу я скоро забуду и потом ничего не смогу вам о ней рассказать. А о деревне смогу говорить в каждом письме, по мере того как будут рождаться впечатления. Скажу только, что я с восторгом снова увидел Дон и не удивлюсь, если его воды станут для меня водами Иппокрены. Я даже не могу ещё о нём говорить — чувство слишком живо, ему надо улечься. Итак, прощайте. Будьте здоровы и обнимите

Вашего брата и друга
Дмитрия

Передайте мой привет господам Байло, Дорреру и Гениште; мне очень жаль, что я не повидал его перед отъездом. Кланяйтесь Софье Патроновне (по-русски в подлиннике).

Я написал бы ещё, но, уверяю вас, мне некогда. Кланяйтесь от меня всем. Моё почтение госпоже Доррер. Со следующей почтой напишу господину Герке.

2. Сестре Софье, [Новоживотинное, 16–26 августа 1824]

Милая Софи.

Ваше письмецо застало нас в Воронеже, где мы пробыли два дня. Только письмо от maman и от вас и могло развеять смертную скуку, которая, кажется, избрала этот город своим жилищем. Но всему свой черёд. Начну снова мои маленькие рассказы в хронологическом порядке, который, как вы знаете, помогает разложить в памяти самые примечательные эпохи всякой истории. Наша, я знаю, не из самых важных, но раз она хоть чем-то вам интересна, этого довольно, чтобы рассказать её подробно. Кажется, я уже писал вам, что от Тулы досюда дорога была превосходная, и её оживляли несколько маленьких городков, очень хорошеньких и, главное, очень живописно стоящих на горах. Чем ближе к цели, тем красивее был край. Наконец ночью, при вспышках молний и под отдалённые раскаты грома, мы подъезжаем к дому; колокольчик нас выдаёт. Нас узнают — и, разумеется, двери распахиваются. Всё приходит в движение; одни мы, одолеваемые сном и усталостью, проглатываем немного чёрного хлеба с мёдом и ускользаем от толпы, чтобы лечь в постель. Не стану рассказывать, что я видел во сне, — да и не сумел бы; скажу только, что я увидел, проснувшись: небо в тучах, проливной дождь, вдали несколько домов и огромные сады в полнейшем беспорядке. Картина мало походила на то, что я помнил об этом имении: то ли воображение рисует прекрасным всё, что мы видим издали, то ли воспоминания детства всегда окрашены весельем и радостью, — но я нашёл лишь тень прошлого. Сады превратились в леса вишен, яблонь и груш всех сортов; одним словом, природа здесь по-прежнему прекрасна, она одна не обманула моих ожиданий, но следов руки, которая бы за ней ухаживала, почти не видно, и, говоря иносказательно, искусство уснуло в объятиях лени. Теперь слово о том, чем мы заняты. Мы не бездельничаем: ложимся с курами, встаём с петухами. С утра садимся в седло и едем за дрожками Дан. Ив. (по-русски в подлиннике) то в поле, то в лес. Сегодня утром мы ездили вдоль Дона в другое наше имение. Но об этом расскажу в следующий раз, прозой или стихами. А пока прощайте, нежно вас обнимаю. Моё почтение господину Дорреру, тысяча приветов всем, кто меня помнит, и особенно мадемуазель Софи.

3. Сестре Софье, [Новоживотинное, 26 августа 1824]

Милая Софи.

Кажется, никогда ещё вы не были так откровенны, как сегодня: в каждом письме вы обвиняете себя в любопытстве, и это маленькое признание, по правде сказать, ничего нового мне не открывает; но сейчас я не стану вас за него упрекать, потому что на этот раз я любопытен не меньше вашего и с живейшим нетерпением жду каждой почты — не затем, чтобы узнать, что делается в Москве, а чтобы узнать, что делаете там вы, и проглотить ваши письма, которые для нас словно плата за труды целой недели. Хоть я и обещал давать вам точный отчёт обо всех наших подвигах, но я исчерпал все запасы и не могу продолжать рассказ: занятия наши на этой неделе были так однообразны, а подробности их так прозаичны, что, перечисляя их, я бы вас утомил. Впрочем, нас не так уж надо жалеть, как вы думаете: деревня для нас не лишена прелести, и мы проводим порой очень приятные минуты то с соседями и соседками, то одни; но всё это так отрывочно, так мало связи между тем, что было, и тем, что будет, что наша нынешняя жизнь гораздо больше похожа на сон, чем на явь, — спроси нас кто-нибудь, что мы делаем, мы не нашлись бы, что ответить. Вот так, моя милая, и идёт наше время; мы его даже не замечаем, оно мелькает туда-сюда, как юбка моей кумушки, и всё же это, конечно, не потерянное время. Я не забыл дня святой Натальи и живо представил себе, как вы веселитесь у графини П. Поверьте, я тоже был на празднике. Когда знаешь место действия и актёров, так ли трудно перенестись в середину труппы, смотреть на её игры и даже разделять её удовольствия со всей прелестью настоящего? Прекрасная иллюзия! Но всё-таки только иллюзия. В тот самый день, во вторник, мы проехали верхом вёрст 20 при чудесной луне, которая как нельзя лучше располагала к таким мечтам. Признаюсь, эти иллюзии меня немного утомили, и я на самом деле хотел бы сейчас вас обнять; но я надеюсь скоро вас увидеть и говорю совершенно серьёзно: к вашим именинам мы вместе сядем за праздничный стол. А пока прощайте. Засвидетельствуйте моё почтение господину Дорреру и передайте от меня самые добрые пожелания господину Герке, Байло и Гениште. Я искренне и глубоко сочувствую его горю. Напишите мне подробно об отъезде господина Доррера-сына.

4. Сестре Софье, [Новоживотинное, 3–5 сентября 1824]

Милая Софи.

Пишу вам, сидя на мере зерна, но это не помешает мне, как обычно, дать вам отчёт обо всей неделе, которая, как и все прежние, была (если можно так выразиться) сплетением удовольствий и неприятностей. Вам я оставляю одни розы — шипы вам ещё не по возрасту; к тому же пересказать беду другому — значит пережить её дважды; и скажу вам откровенно: я так люблю деревню, что скоро забываю все неприятности и наслаждаюсь вволю, а наслаждаться здесь, право, есть чем. Каждый раз, переезжая Дон, я останавливаюсь посреди моста и смотрю на эту прекрасную реку: глазу хочется проводить её до самого устья, а она течёт бесшумно и мирно, как само счастье. Ещё позавчера я с высокого берега любовался этой дивной картиной и луной, которая посреди безоблачного неба словно радовалась, видя своё отражение в волнах. Да, моя милая, я не скрываю от себя, что в письме всё это может выглядеть довольно смешно; но в природе это очень поэтично. Отчего же, скажете вы, не описать мне это в стихотворном послании? Там бы этому было самое место! Согласен и даже признаюсь, что до сих пор не написал ни одного стиха; зато я сделал больше: у меня явилась тысяча мыслей, которых прежде не было и которые я смогу переложить в стихи, когда будет больше времени их обработать. Но довольно об этом. Крестьяне и крестьянки, что собираются у нашего амбара, напоминают мне, что я ещё должен рассказать вам о праздниках, которые мы устраивали в деревне. Блистали они только непринуждённым весельем, которое царило на них и оживляло все лица. Пели, плясали, и все разошлись довольные.

Во вторник мы почти весь день провели у господина Оленина, и очень весело. Дамы просят вас прислать им с Андреем Филимоновым сколько сможете песен Геништы и новых французских кадрилей. Прощайте, моя милая, сегодня у меня совсем не лежит душа к письму; скажите об этом господину Герке, которому я кланяюсь, не написав ему. Расскажите, чем вы заняты, в том числе в музыке; мне хотелось бы послушать вас отсюда. Обнимаю вас.

Ваш брат и друг
Дмитрий.

(По-русски в подлиннике:) Степанидины дети очень здоровы. Паша при нас вторым камердинером и разъезжает с нами по деревням, где он угощает крестьянских мальчиков.

Только сейчас замечаю, что письмо вышло очень бессвязное; но не сердитесь на меня: голова у меня кругом, и с тех пор, как мы здесь, у нас не было ни минуты покоя. Тысяча приветов Мещерским, господину Дорреру-сыну и Гениште.

Наше почтение господину Дорреру-отцу, если он с вами.

5. Сестре Софье, [Новоживотинное, 3–8 сентября 1824]

Милая Софи.

По вашему последнему письму я, кажется, угадываю, что наша переписка вас уже немного утомила; о себе я этого не скажу. Я не устал вам писать, но очень устал от того, что не могу говорить с вами без пера и бумаги. Очень неловко втискивать свои мысли и слова в тесные пределы четырёх страниц, когда хочешь говорить с человеком, которому не боишься сказать лишнее и который легко простил бы тебе некоторое многословие. Хорош довод, скажете вы: возьмите два листа вместо одного — и вам будет просторно. Нет, моя милая, двух листов мне хватило бы не больше, чем одного, будь у меня время беседовать с вами сколько хочется; но в этом бренном мире надо быть благоразумным и отдавать больше времени делам, чем отдыху и удовольствиям. Потому-то минуты мне и дороги, и потому вам придётся довольствоваться этим маленьким письмом, которым я заканчиваю все, что писал вам из деревни. Что же интересного вам сказать? Мне хотелось бы, чтобы все мысли, которые родятся у вас при чтении наших писем, сложились в прекрасный образ Животинного (по-русски в подлиннике). Мне хотелось бы показать вам природу радостнее и прекраснее той, что вы видели до сих пор, заставить вас любоваться здесь всем — от дуба до полевого цветка, от орла до бабочки; но как оживить эту прекрасную картину, какой идеал поместим мы в этот величественный храм? Увы, сейчас я не поэт. Перед глазами у меня только унылая фигура Натальи Яковлевны (по-русски в подлиннике), и никогда ещё ни одна фигура не была так не к месту в пейзаже, подобном нашему деревенскому. Я уже убедился, что память наша привязывается не к месту, а всегда к какому-нибудь человеку или событию; исходя из этого опыта, я не смею надеяться, что у нас останется особенно приятное воспоминание о здешнем пребывании; думаю даже, что воспоминание это будет очень смутным, потому что никогда ещё не бывало более причудливого смешения удовольствий и неприятностей, чем то, что отличало все дни, проведённые нами в деревне. Каждую минуту что-нибудь новое, а сказать вам нового мне нечего. Но уже поздно. Пора пожелать вам доброй ночи. Итак, прощайте. Не скажу, что хотел бы стать птицей, чтобы полететь к вам, — ведь будь я птицей, я не мог бы сказать вам, что всегда буду вас любить.

Ваш брат и друг
Дмитрий

6. Родным, [Торжок, четверг 4 ноября 1826]

Четверг, 11 часов утра.

Вот мы и в Торжке, доехали как нельзя благополучнее; сейчас же едем дальше и надеемся в среду быть в Петербурге. Я очень рад, что еду с Воше: это поистине добрейшая душа на свете, и я уже полюбил его всем сердцем. Этот маленький пакет я адресую Софи; она выполнит мои поручения. Две пары башмаков под буквой «а» — для княгини Зинаиды. Горячо поблагодарите её от меня. Пошлите также две пары башмаков Трубецким, остальные — для maman и Софи. Алый пояс я посылаю Софи Доррер, другой — от Фёдора для моей Софи. Нежно целую руки maman и от всего сердца обнимаю Софи. Надеюсь, это письмо застанет их в добром здоровье.

Д. В.

Надпишите на башмаках Трубецких начальные буквы их имён, чтобы казалось, будто я сам их распределил.

7. Сестре Софье, [Петербург, около 11 ноября 1826]

Четверг

Я обещал вам подробности, милый друг, и кое-что уже могу сообщить.

Я видел Неву, все великолепные здания по её берегам, Петра Великого, Казанский собор, словом, всё самое прекрасное в Петербурге, и в очень хороший день.

Я видел даже Таврический дворец изнутри, знаменитую залу со всем её мрамором.

Но пусть лучше эти впечатления созреют или хотя бы подрастут.

Сердцем я ещё не в Петербурге, и московские воспоминания слишком меня занимают, чтобы я мог смотреть со всем должным вниманием и от души наслаждаться тем, что вижу. Вчера я видел Хитрово, они шлют вам тысячу приветов. Был я и у графа Нессельроде, который довольно долго меня не отпускал и велел прийти снова, когда я несколько дней отдохну. Больше часа я провёл у кн. Алины, которая всё так же бесконечно любезна.

На первый раз хватит с вас этих подробностей. Когда я закончу первые визиты, чего жду с крайним нетерпением, я буду писать вам аккуратнее и обстоятельнее. Вы знаете, тогда мне не понадобятся ваши увещания: мне легче написать вам длинное письмо, чем короткое, и я даже хочу никогда не писать вам в один день с maman, чтобы вы чаще получали от меня известия. До сих пор мне ни разу не удавалось найти больше 3 минут, чтобы рассказать вам о себе.

Засвидетельствуйте моё почтение всем дамам Окуловым и скажите им, что, если они меня забудут, я буду молить небо отнять у них их прелестные голоса. Кланяйтесь М., В... и всем моим друзьям, кого увидите. Скажите господину Дорреру (в издании напечатано «D'Honer») и Герке, что я непременно им напишу. Тысяча приветов Софи и тысяча поцелуев вам.

Я часто думаю о Гениште, скажите ему; словом, я никого не забываю. Скажите княгине Зинаиде, что я с нетерпением жду списков псалмов Марчелло. Надеюсь, она пришлёт мне несколько с Александром М. На днях поеду к Виельгорскому, который уже узнал о моём приезде и передал, что ждёт меня. Говорите обо мне с Алексеем и, главное, пишите мне о нём. На днях я напишу ему подробное письмо.

8. Сестре Софье, [Петербург, четверг 18 ноября 1826]

Четверг

Ваше письмо я получил вчера и, как видите, отвечаю не медля. Я им довольно доволен, хотя хотел бы, чтобы оно было ещё подробнее. Когда вы пишете мне о своих удовольствиях и занятиях, не упускайте ни одного обстоятельства. Что вы играете с Геништой? Вы ничего об этом не пишете. Что бывает на вечерах у княгини Зинаиды? Поют? Танцуют? Я хочу знать всё. Вот тогда вы будете вправе требовать от меня самых точных отчётов. Впрочем, что бы вы ни говорили, у вас всегда гораздо больше времени на письма, чем у меня. До сих пор я веду бродячую жизнь, которая мне совсем не по душе, но надеюсь, что в понедельник мы наконец переедем на нашу квартиру, и тогда я буду больше хозяином, а то и полным хозяином своего времени. Сегодня я зван обедать к господину Батюшкову (по-русски в подлиннике); с его дочерьми я ещё не знаком, а говорят, они очень милы и прекрасные музыкантши. Утром зайду ещё к Кутайсовым. Потом снова поеду к графу Нессельроде, не желая слишком широко пользоваться отдыхом, который он мне дал. Вечер проведу либо у Козлова, либо у Дельвига. Вот мои планы на весь день. Как только устроюсь на новой квартире, пришлю вам списки, которые вы просите. Не думайте, однако, что княгиня дала мне свою тетрадь только при этом условии. Этого условия ещё не было, когда тетрадь уже лежала у меня, и лишь потом княгиня заговорила о нём. Вот уж придирка на пустом месте! Но я затеваю её не для того, чтобы похвалиться своей услужливостью. На днях напишу maman. Пошлю вам и письмо для Алексея; так как воронежская почта уходит из Москвы по пятницам, я отправлю его вам в субботу, чтобы вы получили его в четверг. Перешлите его без промедления. Сообщайте мне о нём всё в точности. Благодарю maman за присланное письмо и целую ей руки и щёки. Я напишу господину Дорреру, господину Герке и тётушке. Один вечер я провёл у княгини Софьи Волконской; несмотря на болезнь, она прелюбезная особа. Впрочем, ни цвет лица, ни голос не показались мне такими, как у человека, столько времени не встающего с постели. Потом мне сказали, что она была несколько взволнована. Она продержала меня у себя с 6 1/2 до 9 1/2, и все эти 2 часа мы с кн. Алиной не умолкали, чтобы не дать ей говорить.

Моё почтение княгине Зинаиде, я очень благодарен ей за память. Не забывайте меня в её салоне, а особенно у дам Окуловых. Скажите Алекс. Мещерскому, что скоро откроются школы и что, как только они откроются, я пришлю ему их уставы, а пока пусть не забывает моих советов. С первой оказией пришлите мне розового варенья для Воше. В Петербурге его не достать, а ему оно приносит огромную пользу. Обнимаю вас от всего сердца.

Если увидите Трубецких, передайте им моё почтение и пришлите мне псалмы Марчелло через княгиню Агрип., если она скоро сюда приедет, или через её брата. Оба охотно это исполнят.

Упомянутые лица